Восемь лет после перелома шеи: почему самым большим достижением для меня стало не встать на ноги, а снова начать жить
В день своего двадцать шестого дня рождения я приехал с друзьями за город под Петербург.Обычный летний отдых.
Речка.
Костёр.
Компания.
Друзья подарили мне электрогитару, настроение было отличным, и в какой-то момент я решил сделать то, что тогда казалось просто очередной глупой, но совершенно безобидной затеей: разбежаться, нырнуть в узкую речку и за один прыжок доплыть почти до противоположного берега.
Я даже сделал небольшой трамплин, чтобы сильнее оттолкнуться.
Разбежался.
Прыгнул.
И в момент входа в воду не успел нормально вытянуть руки вперёд.
Головой ударился о дно.
Сознание я не потерял.
Именно поэтому прекрасно помню первые секунды.
Тело исчезло.
Не в переносном смысле.
Я понимал, где находятся руки и ноги, но совершенно перестал ими управлять.
Всплыл затылком вверх и некоторое время плыл по течению. На берегу друзья сначала смеялись — решили, что я опять что-то изображаю.
А мне было уже совсем не смешно.
Я понимал только одно:
случилось что-то очень серьёзное.
Потом, вероятно, начал захлёбываться.
Друзья вытащили меня.
Скорая.
Реанимация.
Операция.
Диагноз — тяжёлая шейная травма на уровне C5–C6 с сильным ушибом спинного мозга.
Один из повреждённых позвонков впоследствии заменили искусственным.
Прошло восемь лет.
Я всё ещё не могу нормально обслуживать себя во многих бытовых действиях.
Не хожу.
Руки и ноги двигаются, чувствительность значительно восстановилась, намного лучше работают тазовые органы, но в функциональном смысле я остаюсь человеком с тяжёлой шейной травмой и пользуюсь инвалидной коляской.
И всё-таки, если сравнить того человека, который вернулся домой после реанимации, со мной сегодняшним, это две совершенно разные жизни.
Главное изменение произошло не в ногах.
Два месяца после операции я практически не мог самостоятельно дышать
Самым страшным периодом я считаю даже не первые годы в инвалидной коляске.Реанимация была намного тяжелее.
После операции я около двух месяцев находился в Петербурге и не мог полноценно дышать самостоятельно.
Искусственная вентиляция лёгких.
Тяжёлая пневмония.
Постоянные процедуры.
Состояние, о котором мне даже спустя восемь лет неприятно подробно вспоминать.
При этом психологически я удивительным образом не осознавал весь масштаб ситуации.
Казалось:
ну да, что-то сломал;
сейчас врачи подлечат;
сделают уколы;
пройдёт какое-то время;
вернусь домой.
Буду снова кататься на скейте.
Играть на гитаре.
Тусоваться с друзьями.
Жить так же, как раньше.
Сегодня понимаю, что в каком-то смысле это отрицание даже защищало психику.
Если бы мне в первые дни удалось полностью представить ближайшие восемь лет, возможно, переживать реанимацию было бы ещё тяжелее.
Домой я приехал человеком, который фактически мог двигать только головой
Примерно через три месяца после травмы меня привезли домой в Жигулёвск.Слово «домой» звучит уютно.
Но возвращение оказалось очень странным.
До аварии ты уходишь из квартиры самостоятельно.
Через несколько месяцев тебя привозят обратно.
В комнате стоит больничная функциональная кровать.
И почти каждое действие теперь выполняет другой человек.
Руки нормально не работают.
Пальцы не слушаются.
Ноги сами сгибаются и разгибаются из-за спастики.
То же происходит с руками.
Тазовые органы практически не контролируются.
Стоял постоянный катетер Фолея.
Ты не чувствуешь привычным образом мочеиспускание и работу кишечника.
Даже если человек заранее знает, что такое тетраплегия, пережить это собственным телом совершенно другое.
Первые годы та больничная кровать стала практически центром моей жизни.
Я проспал на ней около восьми лет.
И только незадолго до того самого большого разговора о жизни после травмы наконец её продал и начал спать на обычном диване.
Для кого-то смешное достижение.
Для меня — символ того, насколько далеко от больничной жизни удалось уйти.
Врачи не давали семье хороших прогнозов
Маме говорили очень тяжёлые вещи.Что могу не выжить.
Что возможны серьёзные лёгочные осложнения.
Что проблемы мочевыводящей системы тоже могут быть опасными.
Сам я часть таких разговоров тогда не слышал.
И сегодня понимаю, почему врачи после тяжёлой спинальной травмы часто избегают слишком позитивных обещаний.
Родственникам хочется услышать:
он обязательно восстановится.
Но врач не способен честно это гарантировать.
Если сказать человеку:
«Через год будете ходить»,
а через год ходьбы нет, обещание превращается в ещё одну травму.
При повреждении спинного мозга слишком много индивидуальных факторов.
В моём случае через восемь лет действительно произошёл довольно большой неврологический прогресс.
Почти полностью вернулась чувствительность.
Появились движения рук и ног.
Намного лучше стала работа тазовых органов.
Но при этом бытовая самостоятельность остаётся серьёзно ограниченной.
Так что формулировка:
«У него появились движения — значит, он практически восстановился»
тоже была бы неправдой.
Первый полезный урок я получил вообще не от врачей, а от друзей
Когда человек после тяжёлой травмы возвращается домой совершенно беспомощным, очень легко закрыться.Не хочу, чтобы меня таким видели.
Раньше я был самостоятельным парнем.
А сейчас лежу.
Меня кормят.
Помогают практически во всём.
Тело выглядит иначе.
Непонятно, что сказать людям.
И некоторые действительно начинают избегать знакомых.
Мне невероятно повезло с друзьями.
Они приходили практически сразу.
Не исчезли после первых двух обязательных визитов.
Приходили поговорить.
Помочь.
Позаниматься.
Покормить.
Вытащить на улицу.
Просто посидеть.
Сегодня я считаю это одним из самых важных факторов первых месяцев.
Не потому, что дружба восстанавливает спинной мозг.
Она не даёт человеку слишком быстро превратить больничную кровать во весь окружающий мир.