Как Настя получила взрывной перелом C4 и заново училась двигаться

«Я упала всего с первого этажа и была уверена, что сейчас всё пройдёт». Как Настя получила взрывной перелом C4 и заново училась двигаться?​

Самое страшное в истории Насти Калининой заключается, пожалуй, в том, насколько несерьёзной ситуация казалась в первые минуты после падения, потому что не было ни огромной высоты, ни автомобильной аварии на большой скорости, ни спортивного трюка, который заранее воспринимается как потенциально опасный: подростки гуляли возле дома, ели мороженое, разговаривали, а затем решили зайти на давно знакомый местным жителям недострой, куда регулярно лазили другие ребята и где, судя по всему, сама обстановка постепенно создала ложное ощущение, будто ничего особенно опасного там происходить не может.

Настя была подростком живым, весёлым и склонным к розыгрышам, поэтому мать позже с горечью вспоминала, что дочь раньше могла в шутку написать сообщение о какой-нибудь неприятности, а затем признаться, что всё придумала. Мама даже предупреждала её: однажды действительно случится что-нибудь серьёзное, а я сначала могу не поверить.

Летом 2021 года эта почти бытовая семейная шутка получила страшное продолжение.

Настя вместе с двумя подругами пришла к недостроенному зданию в Ярославле. Девочки сначала долго сидели снаружи и не решались заходить, однако затем увидели компанию других подростков, спокойно поднявшихся внутрь, и страх постепенно отступил: если там постоянно кто-то ходит и ничего не происходит, почему нельзя им?

Внутри Настя увидела дым или клубы пыли в проёме и решила сделать фотографию. Чтобы перейти к соседнему участку, нужно было пройти по узкому выступу вдоль стены, ширина которого была приблизительно сопоставима со стопой.

До безопасного места оставалось всего несколько шагов.

Нога сорвалась.

Настя упала примерно с высоты первого этажа на лежавшие внизу разбитые блоки, кирпичи и строительный мусор.

И именно эта относительно небольшая высота впоследствии заставляла мать снова и снова задаваться одним вопросом: как падение всего с нескольких метров могло полностью перевернуть жизнь ребёнка?

После падения Настя потеряла сознание, но окружающие всё равно сначала решили подождать​

Без сознания она находилась, по собственным воспоминаниям, примерно две-три минуты, а когда открыла глаза, первое время даже решила, что происходящее ей снится, потому что похожие помещения уже появлялись во снах и сознание ещё не успело соединить окружающую картину с прогулкой, подругами и самим падением.

Постепенно начала возвращаться память.

Крики девочек.

Недострой.

Падение.

Боль.

Сначала Настю попытались посадить, поскольку никто ещё не осознавал возможную тяжесть травмы. Потом ей стало значительно хуже, заболели шея и спина, и девушку снова положили, причём прямо на бетон.

Руки двигались очень слабо и почти не контролировались, голова заваливалась в сторону, поэтому Насте приходилось пытаться поддерживать шею, а ощущения в ногах менялись настолько странно, что присутствующие не могли понять, что именно происходит. Когда ноги начали щипать и трогать, появилась сильная болезненная чувствительность, что дополнительно создало ложную надежду: раз что-то двигается и чувствуется, возможно, это просто шок и через некоторое время всё пройдёт.

Родителям не позвонили сразу.

Прошло около полутора часов.

Именно эту часть истории сегодня особенно тяжело слушать, потому что при подозрении на повреждение позвоночника человека не следует самостоятельно усаживать, поднимать или ждать несколько часов в надежде, что симптомы исчезнут. После падения с болью в шее или спине, слабостью конечностей, нарушением чувствительности или контроля движений требуется экстренная медицинская помощь и максимально осторожная иммобилизация до оценки специалистов.

Настя тогда этого не знала.

Её подруги тоже.

Все надеялись, что через несколько минут она встанет.

Она боялась позвонить маме ещё и потому, что знала: туда ей ходить запрещали​

Недострой находился недалеко от дома, и мать неоднократно говорила дочери, что туда нельзя заходить.

Поэтому после падения к страху быстро добавилось чувство вины.

Настя понимала:

мама предупреждала;

я всё равно пошла;

теперь придётся признаться.

Сначала она отвечала матери по телефону:

— Сейчас приду.

Проходит десять минут.

Насти нет.

Ещё звонок.

Снова:

— Сейчас.

К этому времени девушка уже лежала и практически не могла нормально двигаться.

Только позже подруги отправили матери фотографию, на которой дочь просто лежит возле недостроя, и взрослые наконец поняли, что речь уже не о задержавшейся прогулке.

Была вызвана скорая.

Настю доставили в больницу.

И почти сразу история из «неудачно упала» превратилась в борьбу за то, чтобы ребёнок вообще благополучно пережил ближайшие часы.

После КТ врачи сказали: такие операции в Ярославле не выполняют, нужно срочно в Москву​

В местной больнице пришлось дополнительно вызывать специалиста для проведения и оценки компьютерной томографии.

Обследование показало тяжёлое повреждение шейного отдела позвоночника.

Особенно опасным был уровень травмы, потому что повреждения высоко в шейном отделе способны влиять не только на руки и ноги, но и на дыхательную функцию.

Мать запомнила слова врачей почти дословно: нужно молиться, чтобы Настя дожила до утра и благополучно перенесла транспортировку.

Первоначально рассматривалась отправка в Санкт-Петербург, однако из-за расстояния выбрали Москву, и уже примерно в четыре часа утра началась медицинская эвакуация.

Для матери несколько часов возле реанимации тянулись практически бесконечно.

Настя находилась внутри одна.

Что именно с ней происходит, мать до конца не понимала.

Будет ли дышать самостоятельно?

Будет ли операция?

Останутся ли движения?

Никто не мог дать нормального прогноза.

Позднее сама Настя вспоминала первое пробуждение после тяжёлого этапа лечения: вокруг стояли врачи и медсёстры, было очень холодно, шею фиксировал ортез, а говорить она не могла из-за трахеостомы.

Четвёртый шейный позвонок пришлось заменить имплантатом​

В Москве Настю оперировал Алексей Георгиевич Гоглоев, которого семья в исходной истории неоднократно благодарит за проведённое вмешательство и последующее состояние девушки.

В результате взрывного повреждения четвёртый шейный позвонок был заменён имплантатом, установлена металлоконструкция, а костные фрагменты удалены.

Семья первоначально надеялась, что металлические конструкции через некоторое время можно будет убрать, однако позже получила объяснение, что в случае Насти они останутся постоянно.

После операции мать услышала фразу:

«На чудо не надейтесь».

Именно такие слова чрезвычайно тяжело воспринимаются родственниками, хотя смысл медицинской осторожности понятен: при тяжёлой шейной позвоночно-спинномозговой травме заранее обещать восстановление нельзя, а наличие определённых движений в первые дни ещё не позволяет надёжно сказать, какой функциональный уровень останется спустя месяцы.

Состояние Насти действительно выглядело очень тяжёлым.

По словам семьи, предпосылки были такими, что она могла остаться практически полностью зависимой от помощи.

Но дальше началась динамика, которую даже наблюдавшие её специалисты впоследствии называли необычно хорошей.

Первые недели состояли из боли, слёз и огромной агрессии​

Сегодня истории восстановления часто пересказывают уже с финального результата:

движение появилось;

стала сидеть;

встала;

сделала шаг.

Из этой последовательности исчезает период, когда любое пассивное движение конечности способно причинять боль, а человек совершенно не понимает, зачем его снова заставляют делать то, что вызывает очередную волну неприятных ощущений.

Настя вспоминает первые разминки после реанимации как очень болезненный этап.

Она плакала.

Злилась.

Была агрессивной.

Родителям тоже приходилось выдерживать огромную эмоциональную нагрузку.

Отец постоянно повторял дочери, что она будет ходить.

Мать буквально жила вокруг реабилитации и пыталась использовать каждое разрешённое движение.

В расшифровке она рассказывает, что если специалист рекомендовал выполнить пассивное упражнение десять-пятнадцать раз, сама мать иногда повторяла его намного больше, до пятидесяти раз, несмотря на тяжесть спастичных конечностей и собственную усталость.

Здесь важно сделать медицинскую оговорку: увеличивать объём упражнений сверх назначенного специалистом самостоятельно не следует, особенно после тяжёлой шейной травмы, потому что чрезмерная нагрузка не гарантирует более быстрого восстановления и в некоторых ситуациях способна привести к осложнениям. Эта деталь важна как описание отчаянной родительской вовлечённости, а не как инструкция для других семей.

Первым заметным сигналом стали пальцы правой ноги​

Однажды вечером Насте показалось, что пальцы на правой ноге двигаются.

Ранее уже возникало ложное ощущение движения другой стопы, хотя со стороны ничего видно не было, поэтому девушка сама решила, что мозг снова создаёт иллюзию.

Но всё-таки позвала мать.

На этот раз пальцы действительно едва заметно шевелились.

Через несколько дней движение стало намного увереннее.

Затем начала работать стопа.

Позже стала активнее правая нога.

Для семьи эти маленькие изменения имели огромное психологическое значение, потому что после недель неопределённости впервые появилась наблюдаемая функция, которую можно было не только почувствовать субъективно, но и увидеть.

Дальше Настю начали вертикализировать и использовать роботизированное оборудование, совмещавшее вертикальное положение с имитацией шага.

Постепенно стали появляться движения и в других группах мышц.

Правая сторона восстанавливалась значительно быстрее левой​

На момент записи истории именно асимметрия оставалась одной из главных проблем.

По оценке, которую семья пересказывает со слов специалистов, правая нога функционально восстановилась намного лучше, рука также работала достаточно активно, тогда как левая сторона заметно отставала, особенно мелкая моторика кисти.

Настя могла самостоятельно есть.

Одевать верхнюю часть одежды.

Справляться с некоторыми шортами и широкими спортивными штанами.

Пересаживаться в инвалидную коляску, хотя в отдельных ситуациях мать всё ещё страховала её из-за разницы высоты между кроватью и креслом.

Она уже самостоятельно сидела без поддержки, переворачивалась, опиралась на локти и могла удерживать положение стоя при правильно расставленных ногах.

Но носки, отдельные элементы одежды и действия, требующие точной работы пальцев, всё ещё оставались сложными.

Именно это хорошо показывает разницу между красивой фразой «начала ходить» и настоящим восстановлением человека после высокой травмы спинного мозга.

Можно сделать несколько шагов и одновременно продолжать испытывать серьёзные трудности с рукой, балансом, самообслуживанием и выносливостью.

Первые шаги с ходунками были очень короткими​

После очередных этапов реабилитации Настю начали ставить в ходунки.

Правую ногу она контролировала намного лучше.

Левая быстро уставала.

Поэтому несколько шагов приходилось чередовать с отдыхом.

Два-три шага.

Пауза.

Снова попытка.

Родители страхуют сзади.

Рядом инвалидная коляска — не как символ неудачи, а как необходимое средство безопасности, куда можно сразу сесть при усталости или потере равновесия.

Настя постепенно училась доверять телу.

Самостоятельно стоять она физически уже могла, если ноги устанавливались устойчиво, но психологически страх падения оставался сильным.

Поэтому кресло подкатывали рядом.

Можно схватиться.

Можно сразу сесть.

Так реальная реабилитация постепенно соединяет две вещи, которые человеку со стороны могут показаться противоположными: обучение ходьбе и грамотное использование инвалидной коляски.

Одно совершенно не отменяет другое.

Сама Настя понимала, что прежнего тела может уже не быть​

Несмотря на очень сильную установку:

«Я всё равно встану», —

в другом фрагменте она говорит значительно реалистичнее:

полностью такой, как раньше, возможно, уже не станет;

что-то восстановится лучше;

что-то хуже;

а если останется необходимость пользоваться коляской, люди ведь всё равно с ней живут, нужно будет приспосабливаться.

Именно сочетание этих двух мыслей намного интереснее простой мотивационной истории.

С одной стороны, подросток продолжает верить в максимально возможное восстановление.

С другой — постепенно допускает существование жизни, которая может отличаться от прежней.

Психолог пыталась обсуждать с ней сценарий, при котором ходьба полностью не вернётся.

Настя резко сопротивлялась:

зачем мне это представлять?

я всё равно встану.

Для специалиста подобный разговор, вероятно, был способом подготовить человека к неопределённости.

Для Насти в тот момент сама возможность произнести вариант «не встану» ощущалась почти как отказ от борьбы.

Такие различия в психологической реакции после SCI совершенно нормальны: одному человеку помогает раннее принятие коляски, другому на определённом этапе психологически необходима максимально конкретная цель восстановления.

Но чувство вины оказалось даже устойчивее физического страха​

Настя много раз возвращается к тому, что родители запрещали ей ходить в недострой.

Она ослушалась.

Упала.

И теперь жизнь изменилась не только у неё.

Мать практически полностью оставила прежнюю жизнь и работу, чтобы заниматься реабилитацией дочери.

Отец включился в ежедневные занятия.

Вся семья перестроилась вокруг лечения.

Для подростка чрезвычайно тяжело видеть последствия собственного решения именно таким образом.

Настя говорит:

это была моя глупость, никто другой не виноват.

На первый взгляд подобное признание звучит взросло.

Но в нём существует опасная граница между ответственностью за рискованное решение и постоянным самообвинением.

Подростки совершают рискованные поступки.

Они неверно оценивают опасность.

Следуют за компанией.

Считают, что если другие ходят по заброшенному зданию, значит, серьёзной угрозы нет.

Это не отменяет ответственности, но и не означает, что человек после несчастного случая должен всю дальнейшую жизнь воспринимать собственную инвалидность как наказание.

Мать хорошо видит, что чувство вины у дочери никуда полностью не исчезло, даже когда Настя старается его маскировать.

Для матери возникло другое чувство — будто последние семь месяцев принадлежат какой-то чужой жизни​

В одном из самых сильных фрагментов мама Насти говорит, что примерно семь месяцев семья живёт как будто не собственной жизнью.

Нет прежней работы.

Нет привычного распорядка.

Всё вращается вокруг реабилитации.

В первые месяцы думать о себе практически некогда, потому что существует конкретная борьба:

операция;

дыхание;

движения;

занятия;

поездки;

следующий центр;

сбор денег;

очередная медицинская задача.

И только когда состояние ребёнка немного стабилизируется, у родителя впервые появляется пространство осознать, насколько сильно изменилась его собственная жизнь.

Тогда могут накатывать депрессивные переживания и истощение.

Это важная часть истории, потому что тяжёлая спинальная травма подростка практически всегда становится семейной травмой, хотя медицинский диагноз получает только один человек.

Родителю тоже требуются отдых, поддержка и возможность хотя бы постепенно вернуть часть собственной жизни за пределами ухода.

В семье постоянно существовал риск превратить восстановление в круглосуточный марафон​

Домашняя реабилитация продолжалась практически ежедневно.

Занимался отец.

Занималась мать.

Приходил реабилитолог.

Планировались следующие специализированные программы.

Семья собирала средства через благотворительные организации.

Желание использовать каждый день максимально понятно: в первые месяцы после повреждения спинного мозга особенно страшно упустить потенциальное время восстановления.

Но именно здесь родственникам очень важно помнить, что реабилитация — не соревнование, которое выигрывает семья с самым большим количеством повторений упражнений.

Организму требуется нагрузка.

Но требуется и восстановление.

Нужна медицинская безопасность.

Нужно предотвращение вторичных осложнений.

А подростку, кроме занятий, желательно постепенно возвращать хотя бы элементы обычной жизни, чтобы вся идентичность не превратилась в один бесконечный проект по восстановлению левой ноги или кисти.

Школа пугала Настю почти так же, как перспектива коляски​

В первые месяцы она прямо говорила:

если не встану, в школу на инвалидной коляске не пойду.

Причина заключалась не в доступности здания.

Настя боялась детей.

Взглядов.

Пальцев.

Жалости.

Для подростка социальная видимость инвалидности может оказаться почти такой же тяжёлой, как физические ограничения.

До травмы человек растворяется среди сверстников.

После возвращения в школу коляска делает его заметным ещё до того, как он успел сказать первое слово.

Настя представляла именно этот сценарий:

все будут смотреть;

обсуждать;

жалеть.

Сегодня эта часть истории особенно хорошо показывает, почему подготовка подростка к возвращению в образование должна включать не только пандусы и индивидуальную программу, но и психологическую работу, поддержку школы и нормальную коммуникацию со сверстниками.

Иногда доступный вход построить проще, чем вернуть человеку уверенность, что он имеет право снова появиться среди знакомых таким, каким стал сейчас.

Недострой тем временем оставался практически таким же​

Для семьи это стало отдельной тяжёлой темой.

По словам матери, случаи травм на подобных объектах происходили и раньше, после происшествия власти обещали принять меры, однако на момент съёмки конкретный недострой по-прежнему оставался доступным: полноценного ограждения вокруг основного здания не было, проходы сохранялись, строительный мусор лежал там же, а подростки могли попасть внутрь практически так же, как Настя.

Особенно болезненно это воспринималось потому, что вокруг находились школы, детские сады, торговые центры и места, где регулярно ходят семьи с детьми.

Родители обращались в различные инстанции, однако юридическая ситуация осложнялась вопросами собственности на объект и незавершённым расследованием.

Для нашей статьи важен здесь не конкретный спор о виновных, который по одной расшифровке невозможно разрешить, а очень простой профилактический вывод:

заброшенные и недостроенные здания не становятся безопасными только потому, что туда регулярно ходят другие подростки и раньше ничего не происходило.

Небольшая высота тоже не гарантирует лёгкую травму.

Иногда достаточно нескольких метров и крайне неудачного приземления.

Что особенно полезно взять из истории Насти​

После падения с подозрением на травму позвоночника не следует самостоятельно усаживать человека, проверять, сможет ли он пройтись, или ждать несколько часов, если имеются боль в шее или спине, слабость, изменение чувствительности или нарушение движений. Требуется экстренная медицинская оценка.

Высокая шейная травма может влиять не только на конечности, но и на дыхательную функцию, поэтому раннее медицинское наблюдение особенно важно.

После операции и стабилизации позвоночника объём пассивных и активных упражнений должен определяться специалистами. Больше повторений не обязательно означает лучшее восстановление.

Появление первых небольших движений после SCI действительно может быть важным признаком, однако по отдельному движению пальцев или стопы нельзя заранее прогнозировать окончательный уровень ходьбы и самостоятельности.

При восстановлении ходьбы полезно одновременно продолжать обучение жизни в инвалидной коляске. Кресло может оставаться необходимым для длинных расстояний, периодов усталости и безопасности даже у человека, который уже способен сделать несколько шагов.

Не менее важна психологическая работа с чувством вины после травмы, особенно если несчастный случай произошёл из-за собственного рискованного решения. Ответственность за поступок не должна превращаться в пожизненное самообвинение.

И наконец, родителям ребёнка после тяжёлой SCI тоже необходима поддержка, потому что многомесячная реабилитация способна практически полностью поглотить семейную жизнь и привести к серьёзному эмоциональному истощению.

Возможно, самый важный результат первых месяцев состоял не в том, что Настя сделала несколько шагов​

Конечно, именно шаги легче всего показать на видео.

Настя в ходунках.

Мать или отец рядом.

Правая нога двигается увереннее.

Левая отстаёт.

Два шага.

Три.

Отдых.

Ещё попытка.

После первоначального прогноза подобные кадры воспринимаются почти как чудо, и один из неврологов действительно использовал именно это слово, увидев динамику девушки.

Но восстановление Насти невозможно честно свести к формуле:

«Врачи не верили, а она встала».

Во-первых, на момент записи путь ещё далеко не завершён.

Сохраняются значительные нарушения левой руки и ноги.

Требуется реабилитация.

Нужна инвалидная коляска.

Существует страх самостоятельного стояния.

Никто не знает, каким окажется конечный функциональный результат.

А во-вторых, гораздо более сложное восстановление происходит вообще вне ходунков.

Насте нужно научиться снова смотреть на собственное будущее не только через тот момент, когда нога сорвалась с узкого выступа.

Перестать каждое изменение жизни переводить в мысль:

«Если бы я послушала маму...»

Вернуться к сверстникам.

Принять помощь и одновременно постепенно расширять самостоятельность.

Допустить, что некоторые функции могут восстановиться не полностью и что это не означает конца нормальной жизни.

Маме — постепенно перестать существовать исключительно как круглосуточный реабилитолог дочери.

Всей семье — научиться жить не только от одного курса восстановления до следующего.

В день падения Настя была уверена, что с первого этажа невозможно получить настолько тяжёлую травму.

Через несколько часов врачи уже обсуждали риск дыхательной недостаточности и срочную транспортировку в Москву.

Через месяцы девушка снова шевелила правой стопой.

Позже стояла.

Потом сделала несколько шагов в ходунках.

И всё это время рядом оставалась инвалидная коляска.

Не как доказательство того, что реабилитация не удалась.

А как часть реальности, в которой Настя уже умеет самостоятельно пересаживаться, перемещаться и продолжать жить, пока организм показывает, какой уровень восстановления действительно окажется возможным.

Наверное, именно это и есть наиболее честный способ смотреть на её историю.

Не выбирать между надеждой на восстановление и жизнью в сегодняшнем теле, а делать обе вещи одновременно: работать над тем, что ещё может измениться, и постепенно учиться жить с тем, что уже изменилось навсегда.